
Он отстегнул ремни и махнул рукой, отпуская: идите, мол…
И уже одной Катерине, решив, что Ася вышла и не слышит, сообщил, вздыхая:
— А моя очередь на видик так и не подошла.
— Так вам холодильник в том году достался…
— Так в том году!..
* * *В коридоре на каталке, накрытая линялыми от частых стирок одеялом, лежала женщина с хвостиком. Лицо было влажное и мятое, и волосы тоже влажные, и косами свесились на одну сторону. В изголовье, под клеенку затолкнутые, высовывались тапочки.
Ася остановилась.
— Ну как?
Женщина разлепила глаза, мутная мгновенная улыбка скользнула по белым губам.
— Он там… — она повела глазами, показывая в сторону ближней комнаты. — Показали сразу же. Как родился. Еще в этой, в смазке. Противный, — женщина судорожно вздохнула. — А потом, как обмытый принесли… Такая прелесть! Маленький, конечно, очень. Но подрастет.
Женщина прикрыла глаза. В белом больничном свете лицо ее казалось прозрачным до синевы.
Ася оттолкнулась от каталки, как от пристани, и поплыла дальше по коридору, разгребая руками воздух, будто в самом деле плыла. Остановилась перевести дыхание. Против были двери. Как раз той комнатки, куда выносят рожденное. И тоже, как всюду здесь приоткрытые. В комнате, кроме ярко-белого, горел еще вовсе мертвый, синий свет. У стен — столы. Человек в белом халате склонился над чем-то… кем-то… Ася потянулась было разглядеть, но тут взгляд перебило — приметила она то, о чем говорила женщина на каталке, блаженно и умиротворенно улыбаясь. Маленький, темно-красный, прочти вишневый корпус. Темно-зеленый, слабо светящийся — значит, живой — экран. Новорожденный телевизор со смотанным и перевязанным, как пуповина, шнуром на боку. Тут же прилеплена — в трех местах — бирка с номером и фамилией матери. Ася почему-то вздрогнула и попятилась. Ей показалось, что телевизор сейчас закричит. Но в этой комнатке было тихо. Кричали — только там, до рождения. А после — тишина. Это-то так и поражало. Не было слабого, первого в жизни — ля, ля, ля… Требовательного плача существа, утомленного первым серьезным усилием.
