Здесь, уже на низкой, но так же обклеененной кушетке, валялись какие-то драные резиновые ремни, клубком свивались провода и, проплутав по полу меж ножек стульев, тянулись к высокому скособоченному шкафу. Ася прилегла на кушетку бочком, а человек в голубой шапочке, чертыхаясь, принялся затягивать обрывки ремней вокруг Асиного живота, скрепляя куски медицинскими зажимами. Ремни срывались, уползали куда-то за спину, будто были живыми. Наконец кое-как удалось с ними справиться. Врач потянулся к панели, для Аси невидимой, что-то там принялся крутить. И тут, оглушительное, прорвалось в комнату: бах-бах-бах…

— Однако!.. Катерина! — крикнул врач зычно.

Из-за дверей, будто только и дожидавшись этого оклика, и там до той минуты стояла наизготовку, появилась худенькая девушка с черными до плеч из-под белой шапочки волосами и черными чуть косо прорезанными глазами.

— Да, Георгий Алексеич, — вымолвила она с какой-то восточной покорностью, и в то же время что-то веселое, лукавое мелькнуло в темных ее глазах.

— Ты только посмотри! Послушай! Сердце!

— Где?

— Да тут!

И Алексеич почему-то ткнул пальцем в безликий серый шкаф, как будто чудо относилось к этому шкафу, и там в самом деле объявилось настоящее стучащее живое сердце.

— Так там ребенок, — с лукавою улыбкой и нимало не удивляясь, сообщила Катерина.

Казалось, врач и сам наконец поверил.

— Зачем вам ребенок? — спросил он с какою-то тоскою, вглядываясь в Асино лицо, будто силился что-то разглядеть, разгадать.

— Не знаю… — Ася недоуменно вздернула плечи и тут же вся скрючилась от накатившейся боли.

— Катерина, ты что-нибудь понимаешь? — обратился Алексеич вновь к черноглазой.

— Понимаю, Георгий Алексеич.

— Да? Занятно. А как же открытие века? Живые вещи? Что ж теперь, возврат к старому, да? А мы?…